Федотова Вера (16 лет). Рассказ "Твой друг, Дж. Флетчер"

Рассказ "Твой друг, Дж. Флетчер"

 

Дорогой мой, милый Уилл!

Сегодня я проснулся с мыслью, что пренепременно должен тебе написать. Столь прекрасным и легким было мое пробуждение, что вся душа моя полна таинственного света и восхищения, трепета и нежности. А как ты сам? Прошло уже два месяца с того дня, как ты вернулся в Стрэтфорд, но от тебя и ни строчки.

Молю тебя, не прерывай связь со «Слугами Короля», нашей труппой. Как тебе известно, мы переживаем горькое время, наш «Глобус» сгорел месяц назад, многие рукописи теперь исчезли. Наш театр, где мы творили и упивались в лучах людского восторга, где все написанное становилось реальным, но едва осязаемым, почти неуловимым. Впрочем, ты и сам знаешь, как наше творчество действует на публику, насколько сильно воспламеняет сердца людей, что стоят у сцены в полном оцепенении с жадным огнем в глазах. Это пробужденное в них пламя, эти возбужденные и полные восторга лица, жаждущие развязки – высшая награда для драматурга. Даром, что этот выскочка - «университетский ум» Грин окрестил тебя когда-то «потрясателем сцены». Вероятно, он тоже отдавался во власть магии слова твоего, что и задело его самолюбие, и так не в меру раздутое.

Что же касается меня, наш союз с Бомонтом вновь приносит плоды, я обязательно отправлю тебе нашу пьесу «Высокомерная». Правда, Бомонт задумал жениться. Как ни прискорбно, я вынужден буду покориться судьбе и смириться, если он вздумает бросить работу и погрузиться в семейную жизнь. Что ж, всякий драматург и поэт, став мужем, уж боле не будет так безрассуден и дерзок, потому что отныне имеет семью - людей, покой и безопасность которых ему дороже самовыражения.

Признаюсь честно, я рад был занять твое место в театре. Мои пьесы хороши, не буду скрывать, но не чета твоим проникновенным работам. Лишь одно упоминание твоего имени в афишах, и тысячи желающих насладиться драгоценным твоим возвышенным слогом стоят в ожидании в партере. Они все забывают порой и о дожде, что умывает их лица прохладой, высвобождая запахи тел рядом стоящих, и о неудобствах постоянной тесноты и духоты. Публика с нетерпением ждет, что вот-вот начнется игра, что так будоражит, так волнует их душу, возбуждает лишь от мысли о предстоящем созерцании прекрасного. Как солнце, поднимаясь над горизонтом, проливает свой свет на землю, так и драматург озаряет черные головы людей словом. Зрители в просцениуме сливаются в одно целое. Это целое совершает погружение в тот мир, что автор так талантливо преподносит зрителям. Гнев ли, слезы радости или сожаления, смех и гогот – народ искренен в своих чувствах только здесь, в театре, где нет мест стеснению и робости, где властвует откровенность.

Истинный драматург всегда заставит публику почувствовать, замереть от восторга, пролить слезы, затаить дыхание, выплеснуть всю боль, весь гнев от пережитого.

Мне так сложно поверить, что это все исчезнет из моей жизни, Уилл. Сее блаженство мне дороже ее самой. Не менее отрадно осознавать, что на восстановление театра нужны немалые средства. К тому же, это отличный шанс для театра «Роза» завоевать сердца зрителей и переманить их на свою сторону. Но я клянусь, недолго продлится их слава.

К большому сожалению, на этой грустной ноте я закончу письмо. Вдохновение, что разливалось во мне в начале моего письма к тебе, так стремительно покидает меня, я начинаю чувствовать, как апатия понемногу стремиться овладеть мной. Но как знать, может, вскоре все изменится к лучшему.

Твой покорный друг, Дж.Флетчер 

Июль, 1613

В комнате царит тишина. Темно. Едва слышен треск тлеющих в камине дров. Маятник часов мерно покачивается, кроме него и слабо колеблющегося пламени очага в комнате нет боле ничего подвижного, все будто замерло, и замерло давно.

 - Занятно… право, занятно, – раздалось в комнате.

Мужчина, доселе сидевший неподвижно в кресле и глядевший на единственный источник света в помещении, встал. Он направился к большому стеллажу с множеством разных книг, всех их объединяла  значащаяся на каждой фамилия Шекспир. Проводя бегло рукой по многочисленным слегка пыльным книгам, мужчина взял одну, у которой корешок, по-видимому, был самым старым и ветхим, и вложил в нее найденное письмо.

 - Шекспир… - медленно, смакуя каждую букву в этой фамилии, сказал он, - Я разгадаю все твои тайны, доберусь до самого сокровенного в твоей жизни. Я превзойду тебя! Шекспир… - прошептал он, хищно улыбаясь.