Горбунова Юлия (16 лет). Рассказ "Летним вечером..."

Летним вечером…

 

Теплым июльским вечером, когда мы с моим знакомым возвращались из  театра, головы наши переполняли сотни, даже тысячи мыслей. Зачастую мы не задумываемся о смысле прочитанного, увиденного, сказанного. Но порой именно в этих вещах мы находим ответы на важные для нас вопросы.

Почвой для моих размышлений стала постановка романа Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин». Игра актеров, их самоотдача заставили меня полностью погрузиться в атмосферу XIX века. Проникновенные слова Татьяны и признания героев в любви натолкнули меня на мысль о том, как бы сам Пушкин читал свой роман? Как эмоционально отразил бы состояние души персонажей? Как показал бы голосом беспросветную тоску, отчаяние и боль? А как - счастье и трепетный восторг?

Эта внезапная мысль поразила меня, как разряд молнии. А что если существовал бы такой прибор, с помощью которого можно было бы прослушать голоса из прошлого? Я решаюсь озвучить эту мысль вслух, на что мой собеседник скептически поднимает брови. Кажется, он усмехается надо мной.

– Ты действительно думаешь, что это возможно? – спрашивает он.

Так и есть – он смеется. И я тоже начинаю ставить эту мысль под сомнение и выдавливаю неуверенное «да», как вдруг очередная «молния»  пронзает мою голову снова. Перед глазами возникает книжный шкаф в моей квартире. Вторая полка сверху, пятая книга справа. На корешке блестят серебряные инициалы. «А. О. Хлебников».

Я молча ускоряю шаг, оставив собеседника в сильном недоумении, однако тот так же беззвучно следует за мной.

Заходя в дом, он обращается ко мне:

– Но это же бессмыслица! Такого прибора просто не может быть.

Я оборачиваюсь, и в его взгляде вижу полную уверенность в правдивости собственных слов.

– Я сейчас покажу тебе кое-что, – отвечаю я, открывая шкаф. Я вижу ту самую книгу и беру ее в руки. Вот оно. Темно-синее издание, которое отправит нас прямиком к Пушкину.

Мы садимся, я открываю книгу, и вот мы уже стоим на пороге небольшого деревянного дома с массивными бревенчатыми стенами и широкими окнами. Изнутри доносятся возбужденные голоса. Мы неуверенно топчемся на месте, однако любопытство и желание найти ответ на интересующий нас вопрос взяли верх над страхом. Мы проходим внутрь, и я сразу отмечаю необычность обстановки. В первую очередь, это большой портрет Пушкина в позолоченной раме, глаза поэта будто бы смотрят прямо в мои, заставляя кожу покрываться мурашками. Компания людей расположилась за маленьким кофейным столиком, в центре которого стоит советская лампа под узорным бледно-зеленым абажуром. Я решаю сделать пару шагов вглубь комнаты, и ближе к стене, в углу, вижу грубый деревянный стол с ящиками, на котором большими кипами сложены книги, рукописи, тетради. Мое внимание привлекает огромная кожаная папка с тесненным узором и аккуратно перевязанной красной лентой. Я приглядываюсь и снова вижу лишь лаконичную строчку: «А.С. Пушкин».

Беседа в самом разгаре,  мы с моим спутником проходим ближе к разговаривающим и садимся на свободное кресло.
   – Человеческий голос – это механические колебания воздушной среды,- слегка покраснев, но уверенно заявила миловидная женщина лет 35. – Если их сразу не уловить с помощью специальной звукозаписывающей аппаратуры, они навсегда потеряны. А такой аппаратуры в пушкинскую эпоху, естественно, не было.

Мы переглянулись с моим спутником, но продолжили внимательно слушать этот пока  непонятный для нас спор.

– Вы, молодые люди, забыли об одном явлении: о воздействии звуковой волны на среду, в которой она происходит… Скажите, Кара, какой принцип положен в основу современной звукозаписи?

В ожидании ответа я пристально взглянула на женщину, к которой обратился говорящий, благодаря которому, видимо, и завязался спор.
   – Принцип преобразования энергии звука в другие виды энергии для приведения в действие пишущего элемента. Он-то, этот элемент, и оставляет след звукового колебания на каком-либо носителе.

Мы понимали все и при этом абсолютно ничего, но увидев одобрительный кивок головой мужчины, мы немного расслабились.

Около часа или даже двух сидели мы в этой загадочной гостиной и старались не пропускать ни одного такого же загадочного слова рассказчика. Не заметив ухода гостей, мы остались одни в комнате, в том же положении, что и несколько часов назад. Совершенно потрясенная словами мужчины, я молча сидела на краю кресла, устремив взгляд на стол с таинственной папкой о писателе.

– Голос Пушкина восстановим… – в полном замешательстве прошептала я последнюю фразу говорящего.

Находясь в собственных мыслях, догадках, продолжая в голове ряд ранее обговоренных событий, я даже не заметила, как мой спутник подзывал меня к себе. Я медленно подошла, словно боясь упасть от свалившегося на мою голову потока информации, и увидела двух мужчин в соседнем помещении.

– Хочу одного, – взмолился высокий голос мужчины. – услышать голос Пушкина!

– Ну хорошо, – сдался рассказчик.
   Он выдвинул из-под кровати чемодан, извлекая из него нечто блестящее.

– Пропавший талисман! – раздался не то возглас, не то крик первого. Мне казалось, что я ахнула одновременно с ним.

– Я включу нейтрофон, - сказал старший мужчина.

Я затаила дыхание, боясь пошевелиться. И вот тишину комнаты нарушили чеканные звуки.

Я не поверила своим ушам.  Я слышала голос самого Пушкина- сильный, звучный, за внешней сдержанностью которого чувствовалась страсть. Голос необыкновенно приятный, немного даже поющий:
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы…

Мое состояние невозможно было передать словами, однако мой спутник вывел меня из него, лишь мягко взяв книгу из моих рук…

– Так кто такой Хлебников?

Будучи в растерянности, я не сразу нашлась, что ответить. Собравшись с мыслями, я поведала ему об этом человеке, писавшем чудесные фантастические рассказы, отметив, что рассказ «Талисман» не хотели публиковать в журналах, обосновывая это боязнью «испортить» память о Пушкине, ведь он – национальное достояние страны. Лишь знаменитый литератор Ираклий Андроников смог по достоинству оценить произведение Александра Орестовича, пустив рассказ в радиоэфир.

Я говорила без умолку, размышляла, рассказывала, а он не перебивая слушал меня. Когда я закончила, на лице моего собеседника отражалась какая-то странная задумчивость, неуверенность. Он будто хотел задать вопрос.

– Как ты думаешь,- тихо начал он, - мог бы сам Хлебников слышать его голос?