Куприянова Мария (13 лет). Рассказ "Однажды в декабрьском зазеркалье"

ОДНАЖДЫ В ДЕКАБРЬСКОМ ЗАЗЕРКАЛЬЕ

 

Наконец-то! Как же нам наконец повезло! Квартира прямо в центре Санкт-Петербурга! И, говорят родители, «почти даром»! Правда, очень запущенная, требующая долгого и, наверно, дорого ремонта, но – наша! И как раз под Новый год, 31 декабря! Дом постройки ХIХ века, переживший революцию, войну, всякие перепланировки и капремонты… Родители (они у меня оба историки) счастливы безмерно: тут их любимую историю по одним обоям изучать можно, вот, в несколько десятков слоёв! Только родители почему-то всё говорят о ремонте, как всё переделают, переклеят, старое всё снесут и вынесут, где что новое поставят… Вот и пойми этих взрослых!

Все комнаты в квартире, кроме одной, были уже освобождены от вещей, в первой по коридору даже вполне современные стеклопакеты стояли и пол был как у нас дома, ламинированный, ничего интересного. Но в последней, угловой, старые вещи стояли так, как будто тут кто-то ещё жил, только пыльно было очень, везде, даже на потолке, пыль как серое полотно, с кружевами паутины. Иду по комнате, а пыль попадает в глаза, в нос, но всё равно здорово! Люблю я старые дома!

На стене календарь висит, страницы жёлтые совсем, дотронулась – рассыпались. Какое же там число было? Вроде сегодняшнее, 31-е, вот только год не успела заметить. Ещё какой-то портрет карандашный, девочка моих лет, только очень худая, с кругами вокруг глаз, в сером платке, в пальтишке старом, в валенках. Ничего красивого.

– Смотрите, как на Машку нашу похожа! – это Пашка, старший брат, незаметно рядом оказался и заорал. Дурацкая привычка! И ничего не похожа. Худючая и страшная. Хорошо, что брат испарился так же быстро, как вошёл, помчался дальше недра квартиры исследовать, где-то его голосище продолжал звенеть:

– Ух ты! Здорово! А это моя будет комната! А это что?

Я повернулась в сторону двери и тут обнаружила у стены то, чего сразу не заметила. Зеркало! Да какое: в человеческий рост, в тяжёлой раме, с подставочкой, на изогнутых ножках! Рама, наверно, была когда-то позолоченной, даже с какими-то камешками, а сейчас вся в трещинах, с выбоинами и зазубринами. Но что самое странное, на нём не было пыли и паутины, как на остальных предметах. Оно вдруг отразило солнечный декабрьский луч, заглянувший в комнату. Надо же: луч нашёл лазейку в пыльном окне и решил полюбопытствовать!

Решила и я. Подошла к зеркалу, провела пальцем по своему отражению: привет, подружка, вот нас и двое…

Что произошло дальше, я так и не поняла. Зазвенело в ушах, в голове, потом стало постукивать, как метроном в музее, потом всё потемнело, а когда снова стало светлее, из зеркала на меня смотрела… девочка с карандашного портрета. И тут я вдруг ясно увидела, что девочка, действительно, на меня похожа. Только никогда у меня не было такой убогой одежды. И лица такого – больного, страшненького. И почему так холодно?

Озираюсь. Комната та же. Вещей побольше только, скатерть на столе, книги на этажерке. Календарь висит, страницы не жёлтые, а дата… 31 декабря 1941 года! И портрета нет. А окно крест-накрест полосками бумаги заклеено, как на фотографиях в музее… А в углу странная штука такая, как тарелка чёрная, и из неё стук метронома раздаётся. Радио!

Скрипнула дверь. В комнату вошёл мальчик, не Пашка, совсем незнакомый. Наверно, моего возраста, а может, и постарше, просто очень худой, бледный и укутанный в какие-то тряпки. Он не удивился, что я тут стою столбом, кивнул, как знакомой:

– Ты Надя? Мама сейчас придёт, наверно. Карточки отоварит и придёт, и будет у нас хлеб. А кипяток я уже приготовил, – он кивнул на груду подушек и одеял, под которыми на кровати что-то было спрятано. – И будет у нас настоящий Новый год. Главное, что от папы письмо пришло, он в госпитале, но у него всё хорошо, скоро вернётся в строй. А ещё солдат, который письмо передал, смотри что мне дал…

Мальчишка вытащил с полки этажерки альбом для набросков и несколько толстых коротких карандашей, потом порылся и достал кулёчек, опасливо покосился на меня и тихо сказал:

– А это вообще несметное богатство. Конфеты! Ты не думай, я их спрятал, чтобы маме к Новому году… Я только всего одну съел, не утерпел… И тебе одну дам, хочешь?

– Ой, что ты, я не хочу, я ела, – забормотала я, кажется, начиная что-то с ужасом понимать.

Мой отказ мальчишку удивил, но он не стал спорить, кивнул, убрал кулёчек с видимым облегчением, а альбом и странные карандаши потащил к столу, сел на табуретку и сказал:

– Ну, тогда я тебя нарисую.

Меня никогда не рисовали. Вот фотографировали часто! И сама я селфи с удовольствием делала. Кстати, селфи! Полезла в карман за телефоном… Ой, он же в куртке остался, в коридоре! Дёрнулась к двери, но мальчишка остановил:

– Подожди, это быстро, я хорошо рисую, и освещение подходящее, постой немного!

Стою, переминаюсь, в голове не просто смятение, а полный разгром. И мыслей – ни одной логически нормальной! Сон? Галлюцинация? Ну не может же быть сейчас 31 декабря 1941 года, блокадный Ленинград, папа на фронте, карточки, кулёчек конфет – несметное богатство… Трясу головой, незаметно щиплю себя за руку… Но мальчишка заметил:

– Да, холодно, но ничего, мама придёт, согреемся чаем, потерпи немножко. Расскажи пока про себя: твой-то папа пишет? Он на каком фронте?

Что-то мычу… Где они, мои родители, Пашка, который, когда не надо, – всегда рядом? Но мальчишка и не ждёт ответа. Высунув язык, растушёвывает рисунок, потом критически смотрит на него, отведя далеко руку, наконец протягивает мне:

– Похоже?

Это тот самый портрет, который висит СЕЙЧАС, 31 декабря 2014 года, на стене в ЭТОЙ комнате! Странно, что не хлопаюсь в обморок…

– А подпись? – спрашиваю.

Мальчишка улыбается, ставит закорючку, похожую на двойную А, в углу рисунка.

– У меня и имя, и фамилия на одну букву: Александр Алексеев.

– Послушай, – говорю, – в это трудно поверить, но я… я знаю такого художника. Он иллюстрирует детские книжки. Только это не сейчас, это потом, в будущем. Я… из 2014 года…

Мальчишка смеётся:

– Спасибо, Надя, я тоже верю, что проживу долго-долго, что стану художником, но если и ты веришь, это совсем здорово! Скоро мы обязательно победим, папа вернётся, и твой тоже, будет весна, откроется снова изостудия, всё будет!

И такая уверенность звучит в его тихом голосе! Как же ему сказать про 900 дней и 900 ночей, про Пискарёвское кладбище, про 27 января и 9 Мая… Мы каждый год школой туда ходим. «Здесь лежат ленинградцы…». «Цветок жизни». Таня Савичева. Траурный марш, венки. Салют в ночном небе. Георгиевские ленточки. «Никто не забыт и ничто не забыто». Медаль «Житель блокадного Ленинграда». Слово «блокадник» …

Саша устал, как-то быстро и неожиданно, сразу. Положил руки на стол, на них голову, зевнул, закрыл глаза, затих. Я огляделась, поёжилась. Села на другую табуретку, возле зеркала, скрючилась, чтоб было теплее. Метроном тихо щёлкал в тишине. Глаза сами собой закрылись…

– Машка, ты что, заснула? Машка, давай, помогай эту рухлядь вытаскивать!

Брат тряс меня за плечо, а другой рукой пытался тащить пыльную этажерку. Из зеркала на меня смотрела нормальная такая, упитанная я, с румянцем чуть ли не на ушах, в белом бадлончике, в зелёных модных ботинках… А со стены – другая я, с кругами под глазами, в валенках, платке. С двойным А в углу листа…  И тогда тихо и решительно, сбросив с плеча Пашкину руку, я сказала:

– Нет, братик, ничего мы не будем вытаскивать. Здесь всё останется как было! Это не рухлядь. И даже не история. Это – жизнь.