Кац Валерия (17 лет). Рассказ "Поэт класса "Б".

 

Петя считался одним из тех несчастных детей (хоть и 16-ти лет), в присутствии которых говорили: «Провалиться бы сквозь землю!» Говорили громко, четко, с расстановкой и обязательной щенячьей улыбкой, чтобы умилить знакомых безрассудством «моего сынули».

«Да провалитесь уже и будьте счастливы! Пожалуйста, в воду» — с оптимистической насмешкой ответил Пётр родителям, но чужим (своих любил, «чего же более»), с ноздрями быков, ругавших 14-ти летнего сыночку за честно забытый дома семейный фотоаппарат. Как же теперь снять достояние России — коней Аничкова моста? То есть сохранить доказательства того, что «МЫ ТАМ БЫЛИ»?!

Пётр стукнул ногой по ограде моста. Ему стало больно. И хорошо — появилась причина рефлексировать. Несчастным был он не от следствия собственного безрассудства (а иногда и безрассудства сподвижников). Не
из-за эпиграмм математичке, высмеивающих ее «
duck-duck» голос (как у Дональда Дака). Не из-за внеплановой музыкальной перемены со сбором пожертвований любителям группы «Рамштайн». И даже не от проекта о «Приличиях в неприличной юнкерской поэзии Лермонтова».

Петя был несчастлив поэтому, что поэт. Конечно, он и пискнуть не мог
(а думал): «Меня ждет есенинский успех». Причислял себя к «эху народа».
С Быковым согласен не был — уверенно полагал, что Есенин взлетел и взлетел, не потому что пил, а потому что чувствовал.

Но взлететь хочет каждый, а доказать, что безрассудство даже такого человека, как поэт, способно подкинуть до вершины, — не Эвереста (будем честны), а… Эльбруса, — могут не все. Пётр хотел и в тот самый жаркий, насколько это возможно в Петербурге, вечер, на Фонтанке, понял, что сможет.

«“Петька, опустись на землю”. “Петенька, какая филология? Ты лучше денюжки пойди учись считать, на [бизьнесь]. Гляди, так и себе в карман отложишь”. “Со стихами не взлетишь, а вот с дипломом с экономического — до звезд! Дай мы тебя с папой поцелуем! Ай да хороший у нас сынуля! Ай да каким умненьким Абрамовичем вырастет!» Пётр фыркнул и обратился
к человеку, обуздавшему коня: «Какой Абрамович? Какая экономика? Мам, пап, вы ждете от меня того, чего не дождались в своей молодости. Красной корочки со строчкой: «Специалист по маркетингу». Невероятно, как часто люди веруют в невероятное! А толку? От того, что скажут ребенку: «У кошки болит, у собаки болит, у Мишки не болит», — боль не пройдет. Пластырь, зеленка, поцелуй ласковых маминых губ, — и раны как ни бывало.

Пётр выгнул спину, задрав подбородок к заходящему солнцу. Мост, кони, туристы стали уменьшаться. Все казалось кукольным — романтизм Петеньки взял его обеими руками за горло. Определенно, он бы задушил мальчика, чье юное вдохновение переливалось всеми красками, кроме нещадящих черных. В детстве все мы отказываемся их принимать. Но Пётр был выше чувств, страха о собственном безрассудстве. Выше Есенина (какой у него рост?)
и учительницы математики (179 см). Петя в трансе перешагнул через бордюр к краю моста. Когда, наконец, мальчик чуть не захлебнулся от переизбытка страсти и творческого кислорода, прильнувшего к венам от душивших его романтических нот, Петенька улетел.

Он улетел сначала высоко — насколько мог оттолкнуться от перил, — и полет проходил с приятным ощущением невесомости. Но двадцатью минутами спустя бодрящая вода реки сменилась обжигающим молоком (с мерзкой пенкой), легкость в теле — болью в спине (неудачно «состыковался» с Невой), а романтика — тоскливой мрачностью больницы. Было громко и неприятно — неприятно от того, что в Петеньке увидели глупого утопающего, а
не выдающегося поэта-космонавта.

Спустя 30 лет Петенька добился того, чтобы его называли Петром, взлетевшим после написанного за три года стихотворного сборника, который начинался словами Оскара Уайльда: «Мир делится на два класса — одни веруют
в невероятное, другие совершают невозможное».

Пётр, конечно, был в «Б».