Знаете, иногда такое бывает. Чувство, когда в один момент лишаешься всего того, что тебе так дорого, по вине обстоятельств, порой даже от тебя не зависящих. Это чувство, когда дышать становится трудно с каждым вдохом, когда воздух тяжелеет в лёгких, а холод пробивает насквозь, погружая тебя глубоко внутрь твоего сознания. Тёмного, мрачного сознания...

   Волки неволи. Мы - заложники этого чувства. С одной стороны, нас можно считать везунчиками. Собаки, изначально родившиеся в людской неволе на привязи, никогда не видящие просторного вольного мира света и свободы, заслуживают большего сострадания, так как, в отличие от нас, они не знавали его с самого своего рождения. Они находятся в неведении перед ним и, запуганные тяжёлыми, гневными речами хозяев, не стремятся к тому, что мы называем чистым воздухом. Привыкшие дышать дымом, приспосабливаются к жестокой обители.

   Однако ведь есть и другая сторона медали. Кто бы что ни говорил, имея что-то изначально, сложнее отпускаешь то, за что раньше держался, как за спасительную ветвь. Ты как будто лишаешься жизненного ориентира, почвы под лапами, путеводной звезды, которую до этого ты прекрасно видел при лунном свете, стоя посреди чистого пшеничного поля. Лишаешься всего. Всего, что ты до этого знал и что до этого любил.

   Теперь путеводную звезду не видно за деревянной крышей разваливающегося сарая. Чистый воздух перебивается резким запахом отходов и густого чёрного дыма. Приятная тишина, стрекот сверчков, мерное журчание воды - всё теперь забыто, перебито громким несвязным воем собак, их мерзкой пронзающей одой тем, кого они называют хозяевами. Кого они почитают лишь по причине того, что те якобы оградили их от такого холодного и гнетущего внешнего мира, от возможности жить по своей воле, от возможности самим вершить свои судьбы. Свобода для них - непостижимый грех, убеждение, вбиваемое людьми с рождения. Мы давно разгадали этот постулат. Там, где заканчивается наша воля, начинается их самодурство и власть лживых принципов.

   Как бы мы - волки, скованные людскими цепями, сидящие в металлических клетках, - ни пытались донести мысль о воздухе в собачьи умы, мы всегда встречались только с раскрытыми от страха глазами, дрожащим возмущённым лаем и протестующим скрежетом когтей. Они рассажены по тем же клеткам. Только вот клетками они их не называют. Они называют их родным домом. Осознав это, мы больше не лезли. Просвещать непросвещённые умы - дело для нас совершенно привычное. Но, как уже говорилось, рождённые в неволе не признают ничего, что может потревожить их законсервированный разум. Поступив в некоторой степени эгоистично, мы решили больше никого не беспокоить, повинуясь мысли "кто хотел - тот понял, кто не хотел - пропустил мимо ушей". Всё из соображений безопасности.

   Сейчас, сидя за металлическими барьерами, невольно задумываешься: а смысл тогда жить дальше нам, "вольным птицам"? Я слышу отдалённый вой наших соотечественников, тех, кто не попался в руки жадным узурпаторам, сохранив возможность свободно бегать по сырой земле и питаться кровью зверья. Некоторые думают, что они так насмехаются над попавшимися товарищами. Я же считаю, что они, наоборот, придают нам силы не сдаваться. Они хотят, чтобы мы боролись до конца, чего бы нам это ни стоило, чтобы эта борьба и стала нашим смыслом.

   Пусть нас считают неправильными, "неприрученными", дикими и безжалостными. Пусть дальше читают на ночь своим детям сказки о "страшных сереньких волчках", что так и норовят укусить за бочок, как только ты выйдешь за пределы безопасной людской хижины.

   Нам всё равно.

   Жить в ненависти нам, увы, не привыкать. Но жизнь в неволе – вот к чему ты не привыкнешь никогда, познав свободу хоть раз на своём веку.

   Волки воют. Они воют, передавая нам часть себя. Они надеются, что мы выживем. Что мы выберемся. Что вырвемся из надоевших оков и, наконец-то, покажем всем им, что значит настоящая волчья сила...

   И я встаю.

   Товарищи смотрят на меня с изумлением. Видимо, решимость в моих глазах не утаилась от их измученного взора. Они видят в нём какое-то прощальное предзнаменование и отвечают каждый по-своему: то поддерживающим взглядом, то испуганным оскалом, то спокойным равнодушием, не веря, что моё юношеское самодурство может довести до чего-то путного. Да и мне что-то не верится, чего греха таить. Но ведь попробовать стоит.

   Мои лапы, израненные людскими палками и хлыстами, к счастью, не растеряли былой прыти. Я вскакиваю с места и что есть силы делаю резкий рывок вперёд, отчего цепь с противным лязгом натягивается до упора, заставляя меня перевернуться на спину, глотаю пастью воздух, смешанный с поднявшейся пылью. Ошейник. Символ моего заточения. Несмотря на боль в шее и лапах, встаю и повторяю свою попытку, которая скорее походила на пытку. Второй раз. Третий. Четвёртый. Пятый.

   Под конец, когда дышать становится невозможно, а тёмно-серая шерсть отливает красным, я наконец-то добиваюсь своего - ошейник рвётся, падая на землю вместе с цепью, удерживающей меня столько дней. Радости моей нет предела, как и нет предела удивлению товарищей, которые, посмотрев друг на друга, что-то почувствовали. Я улыбаюсь. Надежду. Они впервые почувствовали надежду. С этой мыслью я что есть силы несусь к единственному выходу из людских оков - огромным деревянным воротам, пролезть под которыми не стоит большого труда.

   Я бегу по протоптанной временем дороге, ведущей к спасительному свету. Оборачиваясь в разные стороны, я вижу собак, которые, завидев меня, залились громким лаем, как бы предупреждая своих хозяев о моём побеге. Хотя и не все. Между плотными коричнево-рыжими рядами можно заметить молчаливые восхищённые взгляды молодняка, что, наслушавшись наших рассказов, прониклись атмосферой невиданной ими ранее свободы. Я улыбаюсь одному из них. Всё-таки не всё потеряно. Наше пребывание здесь было не зря.

   За спиной слышится топот ног, а через секунду низкий опостылевший мне голос хозяина дома. Мой побег не остался незамеченным, но меня это больше не волнует. Ещё несколько метров, и я буду на свободе. Среди моих друзей. Среди тех, кого я люблю больше всего на свете. И ничто больше не сможет мне помешать. Даже дробовик хозяина, наведëнный прямо на меня в эту секунду.

   Метр за метром расстояние до ворот сокращается. Вот и путеводная звезда показалась на небе. Вот зелëные холмы и равнины вдалеке. Вот освещëнные бледным светом луны волки, которые воют, радуясь моей скорой победе.

   Свист пули пронзает морозный весенний воздух слишком неожиданно. Собаки невольно умолкают. Наступает тишина в их холодной голодной обители. И слышится лишь одно.

   Волки воют.